owlga (owlga) wrote,
owlga
owlga

Categories:

Герард Реве, "Мать и Сын"

Друзья мои,

я очень рада, что сумела заинтересовать вас творчеством прекрасного писателя. Хотелось бы дать вам конкретное представление о нём, для чего "Милых Мальчиков" и "Языка любви" будет явно недостаточно. И вот в эти пасхальные дни, я полагаю, будет уместно привести неболшой отрывок из книги Реве, посвящённой его размышлениям о католицизме.
Книга эта местами достаточно тяжёлая, поэтому я выбрала кусочек полегче. Очень надеюсь, что интерес ваш к Реве ещё более возрастёт:)

отрывок из гл. 1, "Мать и Сын"

Лет этак двадцать назад, по случайности оказавшись в том районе, я отправился еще раз взглянуть на здание школы. Весь комплекс стоял там по-прежнему, но показался мне еще более мрачным и грозным, чем в пору моей юности, – только не таким уже громадным. Вид у него был запущенный: краска на деревянной облицовке дверей и оконных рам по большей части облезла, у бесполых статуй тортогубца Кропа, за отстутствием половых признаков, были отбиты носы и кончики пальцев. Население этой части города между тем сильно состарилось; в былые дни здесь можно было насчитать в целом около десяти учебных заведений, среди них – школу Монтессори[1] на Хаюсманхоф или где-то неподалеку, и – на углу Заайерсвех и Мидденвех – Школу с Библией[2], но теперь от них осталось в лучшем случае одна-две, да и то,  из этого здания они съехали: муниципалитет сдал его в аренду разнообразным социальным и культурным организациям, которые его ощутимо поистрепали.

Я стоял у входа в Школу Розенбурга, в громадных, массивных двойных дверях в стиле art deco, – просевших и исцарапанных, но в целом невредимых и ничуть не изменившихся. Я с ужасом почувствовал, что кровь отхлынула от моего лица и меня пробрали озноб и дрожь. Кто или что прозябало или свирепствовало сейчас там, внутри? Я задался нелепым вопросом: нашелся ли за все эти промелькнувшие годы кто-нибудь, кто хоть раз водрузил бы в этом здании рождественскую елку?

Неожиданно двери распахнулись, выпустив на улицу двоих Братьев римско-католического ордена, приютившегося в этом, некогда бывшим школой, здании, – худющие, изнуренные, отжившие свой век и в то же время лишенные  возраста призраки в сандалиях на босу ногу, они обошли меня с обеих сторон, кажется, даже и не заметив. Из-под их длинных сутан – почти того же оттенка, что и тот мой, целое человеческое поколение назад раскрашенный сидячий заяц – на меня хотя бы не дохнуло дерьмом, и все же я явственно уловил запашок  гофрированного картона и волглых яичных упаковок. Как могли эти люди совершать такое насилие над собой и над образом человека, воплощавшего, согласно им, образ Господа?

Я еще немного побродил по окрестностям. Внезапно меня окликнули из окна какой-то квартиры: кто-то узнал меня и пригласил зайти. Я не знал этих людей: они были потомками прежних соседей, имя которых мне все-таки припомнилось, хотя и смутно. Так, так, и что же меня вот так вдруг сюда привело? Ну, да что ж, ничего особенного, просто хотел взглянуть разок, как тут что, и т.д.

Доктора Тиммерманса уже нет, знал ли я об этом? Во время войны – нет, не на фронте, – он подцепил простуду, которая потом перешла в грипп, а он, выполняя свой долг, легкомысленно переносил его на ногах, и в конце концов добегался до воспаления легких. И народу же на похоронах было – тысячи! Молочник О. тоже умер, уж сколько лет. Сын его еще жив, но с некоторых пор прихварывает. «Все никак найти не могли», но в конце концов выяснили, что у него рак. Две незамужние сестры, пенсионерки, многие годы бескорыстно заведовавшие общественным читальным залом, тоже умерли, и не так уж давно, одна, за ней другая. А знал ли я учителя Такого-то? Нет, это имя мне ничего не говорило, оно определенно принадлежало преподавателю какой-то другой школы. Ну, так или этак, а и его уж больше нет. Всецело подавленный обстановкой маленькой, совершенно незнакомой мне мещанской комнатушки, в обществе совершенно незнакомой мне женщины и ее бесцветной дочурки, возившейся с куклами в углу, возле швейной машинки с ножным приводом, я подумал, что человеческая смерть, возможно, была единственным изменением, свершавшимся на земле.

– А г-н Ван Кюйленбург? – осторожно прощупывал я. Женщина не смогла сразу представить себе человека, стоявшего за этим именем. – Из Розенбургской школы, – уточнил я.

– Нет, из нас никто в Розенбургской не учился, – оправдывалась женщина. – Мы в Свеелинскую ходили. Вот зять мой, тот да.

            – Такой высокий, с бородой. Добродушный человек, – настаивал я. – Г-н Ван Кюйленбург.

– Погодите-ка, – пробормотала она. – Шляпу ещё носил, остроконечную, с широченными полями.

– Это он. Старомодная такая шляпа, – я хотел сказать flambard, но вовремя передумал, – широкополая, да.

 – Но он не здесь жил, – чуть ли не обвиняющим тоном заключила женщина. – В школу он всегда на велосипеде приезжал. Он жил... ах, да, на Рентгенстраат он жил, или на Фрауенхоферстраат, в общем, где-то там.

– Г-н Ван Кюйленбург, – уверенно заключил я.

– Он был немножко не такой, как все, – решительно сказала она. – Про него всегда говорили, что в нем было нечто артистическое.

– Г-н Ван Кюйленбург, – повторил я. – Жив он еще?

– Ей-богу, не знаю, – с сожалением объявила женщина. – Знаю только, что когда, значит, война была, он где-то за городом пытался на работу устроиться. Уехать хотел, в любом случае. Кто знает, может, там с продуктами получше было. Ну да, вот что я точно знаю, так это что долго они в этой школе не продержались, ни один из них. Там вечно были скандалы.

– С главным? С директором? – поинтересовался я.

– Да, они все его терпеть не могли. Это был такой... погоди-ка, что-то не припомнить мне... Потому что, когда война была...

– Г-н Ваартс? – я в общих чертах описал его наружность.

– Ваартс, точно, Ваартс, – вспомнила она.

– Живой еще?

– Ой нет, давно уж помер, – успокоила она меня. – На последнем году войны на пенсию вышел. Да его все равно сразу после войны выкинули бы. Он ведь, когда война была, в эту вступил... в эту...

– Так-так, – пробормотал я.

– В СС, думается мне, – продолжала она. – Только форму не носил. Или это другое что-то было... Я точно не помню. Думается мне, там можно было и без формы служить... не знаю...

– Почетный член СС, – со знанием дела заключил я. – Но вы совершенно уверены, что его больше нет?

– Давным-давно умер. В Дьяконессенхаюсе. О, лет так пять-шесть назад, это уж точно.

– Да уж, никто не вечен, – произнес я нейтральным тоном, просто чтобы не молчать. То, что г-на Ваартса более не существовало на этом свете, было уже кое-что, однако далее: что я тут делал?

– Так ты, стало быть, гуляешь тут, смотришь? – с любопытством спросила она.

– Да вот, на Розенбургскую школу разок вблизи полюбовался. –

Я безмерно сожалел обо всей этой экспедиции. Темная, жалкая комнатенка, вид  сквозь вязаную крючком коричневую занавеску на вымершую улочку с ее однообразными, похожими на кладовки домишками, жизнерадостный, почти напевный перечень оплакиваемых или не оплакиваемых, но в любом случае канувших в небытие мертвецов: во всем этом было некое неслыханное издевательство и удушье. Все это зависело от падения дневного света, цвета  занавесок, размера комнаты...: они, вместе  взятые, определяли, не лучше ли было бы просто придушить эту женщину, – от скуки, за неимением лучшего повода, в приступе беспричинной ярости, что было бы даже понятнее... Однако для дочки, да, для нее это было бы печально...

– А во внутрь не заходил? – поинтересовалась кандидатка в

удавленницы. Я покачал головой.

– Там теперь Братство, – сообщила женщина. Она назвала имя ордена, которое тут же вылетело у меня из головы. – Такая нищета, хоть шаром покати. Ты себе просто не представляешь. Хорошо, если стол да стул, а так ни коврика, ничего!

Да уж у тебя-то этих ковриков небось, – пробормотал я про себя, пытаясь вызвать в памяти картину грозных школьных просторов. «Шаром покати», это точно, – но как знать, это просто могло означать, что с тех пор там так ничего и не изменилось.

– Я, в общем, могу попросить, чтобы меня пустили посмотреть, – в конце концов против желания выдавил я,  прежде всего, чтобы нарушить собственное хмурое молчание.

– Можешь им позвонить, – женщина просто взорвалась энтузиазмом. – У них телефон есть, да-да. Районная медсестра им от нас звонила, – словно в доказательство, добавила она. Я огляделся и только сейчас заметил в комнате телефонный аппарат: в наши дни – нечто совершенно обыденное, но по тем временам, двадцать лет назад – исключительная роскошь.

– Да, теперь у нас есть телефон, – продолжала она, словно предполагая, что мне известно, что раньше она была лишена этого удовольствия. – Очень нам долго пришлось ждать. На очереди стояли. И вот две недели назад... – Она сделала паузу, чтобы произвести в уме пересчет, – не исключено, что притворный. – Точно, четырнадцать дней назад, – заверила она меня. – Восьмого января. В Пятницу. Явились в полвторого, и к четырем часам уже все было готово. Муж домой приходит, а у нас телефон!

– И он тебя не придушил, – пробормотал я про себя.

– Звони, звони, – напирала она, хватая телефонный справочник. Выхода не было. Я неуклюже порылся в книге, но номера не нашел. – Нет, это все вот здесь, в «Р-К». – А, вот оно что.

Незадолго до того, в дверях Розенбургской школы, меня пробрал холод, но теперь меня бросило в жар, и кровь ударила в голову. Я набрал номер. Первый же католический пролаза, взявший трубку, ничего не понял и пошел звать второго. С тем я говорил медленнее, подобрав умиротворяющий тон, ставивший под сомнение важность моей просьбы. Пролаза Номер Два соображал еще хуже.

– Похоже, не простое это дело, – пробормотал я, прикрыв рукой микрофон, в притворной попытке достичь взаимопонимания, к коему стремился меньше всего.

– Да уж точно, шпионов им там не надо, – проворковала женщина.

Номер Третий, несомненно, жаждал моей смерти, но голос у него был чистый мед: разумеется, можно, только скажите, когда. Я поспешно назначил время: через полчаса. «Отлично». Еще полчаса тут сидеть... Но теперь мне было ясно: больше никогда в жизни, во веки вечные ни ногой в этот квартал, в эти улицы и закоулки, в эту комнату, никогда, никогда...

Мне ничего не оставалось, кроме как задержаться и посидеть еще немного. За третьей чашкой слабенького кофе – с молоком и сахаром, от которых я забыл отказаться с самого начала – женщина принялась торопливо излагать мне все, что было ей известно о конгрегации, занимавшей сейчас здание бывшей школы Розенбурга. Они там чуть ли не мрут от лишений, голодают. Вот какая, например, у них зимой жратва? Засолка из салата цикорного, Герард, в фаянсовых горшках, каждый божий день. Неужто существует еще такой способ консервирования овощей, при котором от них ничего не остается, кроме какой-то целлюлозы цвета коровьего дерьма?

Мало-помалу братья заработали цингу, выпадение волос и какие-то странные шишки. Стечением обстоятельств, – возможно, по причине того, что врачи различных вероисповедований по обоюдной договоренности подменяли друг друга, – к одру одного занемогшего брата явился некатолический доктор. Сей еретик, раскольник или же вовсе атеист поинтересовался, чем человек, вообще говоря, питается, и в конечном итоге не пожелал узреть угодной Господу связи цинги с католичеством. «Пакости этой в любом случае в рот не берите», – заявил он. Братья-то бы не возражали, да вот аббат и слышать ничего не хотел. Ну а как же, он ведь был единственный, кто ни в чем не нуждался, – вероятно, благодаря особому промыслу Божьему, а может, потому, что только он один из всех регулярно дорывался до человеческой пищи за дверьми аббатства, – на свадьбах, вечеринках и праздниках первого причастия.

Католики, что правда, то правда, народ трусоватый, и так сразу против власти пойти не осмелятся, только если эта власть слаба и гуманна и придерживается принципов демократической терпимости; но католическая трусость наших Братьев, вкупе с их засранством, вылилась в результате в типично католический мятеж скверных мальчишек: они там в аббатстве сговорились потихоньку выгрести из чана засоленный в нем цикорный салат и как-то ночью выплеснули содержимое всех фаянсовых посудин в один и тот же сортир. Сток засорился, и рабочим пришлось вскрывать канализационную трубу аж до самой Заювелплейн, брусчатку снимали. – Да, вот дела-то.

Выйдя на улицу, я сначала двинулся в направлении моей старой школы. Однако, стоило лишь мне, завернув за угол, исчезнуть из поля зрения моей хозяйки, я тут же переменил курс. Я отказался от запланированного посещения и на встречу не явился.

(Стояла ли когда-нибудь в этом здании рождественская елка, я так никогда и не узнаю).



[1] Мария Монтессори (1870 - 1952), первая в Италии женщина-врач, педагог и учёный, основатель системы воспитания и образования умственно-отсталых детей, принципом которой являлся упор на воспитание чувств, а затем – развитие интеллекта.

[2] Сеть протестанско-евангелических школ в Нидерландах.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 36 comments